Среда, 20.09.2017, 23:09
Приветствую Вас Гость | RSS

Каталог статей

Главная » Статьи » Конкурсные работы » Конкурсанты 2012

Заявка ПК-2011: Сердюк Павел (г. Донецк)
Сердюк Павел Иванович1953 года рождения.

СлуЖитель города Донецка. Рудокоп.
Дипломант фестивалей: Пушкинское кольцо, Современная Басня, Пушкинская осень в Одессе, Пушкин в Британии, Ёшкин кот.

 
 * * *

У войны лицо товарища Сталина
и товарища Сталина – Адольфа.
Сколько планов было составлено,
сколько народу, увы, не состарено.
Сколько кровавого долга
и воинской повинности с двух сторон
исполнено верноподданным населением 
решениями министров нападений и оборон.
Приказано сдохнуть Сучьим велением!
И народы одураченные легли.
И гомосы стали гумосом плодородным.
Семьдесят лет, как летят журавли
неисчислимым клином народным.

* * *

Целая жизнь прошла, как разгорелась война.
Папе  двадцать, а маме четырнадцать, как Джульетте.
В сорок пятом она в него влюблена.
Голод, разруха, дети.
Строили дом, сажали деревья, кормили рты.
Четверо родилось, но не выжил брат.
Кубики из бруска и картофельные торты.
Я леденцам был немыслимо и бесконечно рад.
Что мои беды теперешние в сравнении с той войной!
Тысяча четыреста восемнадцать раз
я наполняюсь неизгладимой виной,
а они уже там, где не слышно плача и фраз.

* * *

День Победы на Земле Обетованной
отмечаю с иудейскою общиной.
Омовясь воздушно-солнечною ванной,
упиваюсь юбилейной годовщиной.
У кострища барбикюрят  Барби куры,
детский гомон просветляет разуменье.
Умиляют променады и паркуры,
заменяют имена местоименья.
На земле, политой кровью, отмечаю
день Победы и приезда в Галилею.
И, смирясь, своё бесправие качаю,
и надежды на спокойствие лелею.

* * *

Системы, орошающие кровью,
В Израиле везде спокон веков.
Кровопролитие, хотя вредит здоровью,
но это способ вырвать из оков
себя, семью, сородичей и племя.
Или вогнать в оковы, кто слабей.
Зачем же вбиты в генофонды клейма:
Не укради, Не бойся, Не убей!
О, святость догм, земель и отношений!
Кто ведает, кто верит и горит.
Кто кормится плодом произношений.
Звезда с Луною в Боге говорит.
Осталось только выйти на дорогу
и обновить тернистый мирный путь.
И тронуть трон привычек – недотрогу,
и всех простить, и делать что-нибудь.

* * *

Кавалеристы спешились. Коней
пустили в выгорающие травы.
Конечно, дать овса было б верней,
и перейти на плоский берег правый
неполноценной высохшей реки,
и поискать ручьи среди камней.
Но юноши легли, как старики,
не развязав узлы тугих ремней,
чтоб только гордый дух перевести
и выслушать вернувшихся с разведки.
Сновали муравьи. И не было цвести
от зноя сил соцветиям на ветке.
И вороны слетелись посмотреть,
кого из них  накроют здесь камнями.
Но сила духа билась под ремнями
в груди уставших воинов. В сердцах
жило желание увидеть Гроб Господень.
И треть из них забрал с собою полдень,
а две других почили в праотцах
от стрел язычников и жажды, но дошли
и заслонили попранную веру.
А я теперь гуляю здесь по скверу
и обращаюсь к сердцу: Не шали!

* * *

Эти камни выстилали океаническое дно,
а теперь на вершине большой горы
в виде крепости, у которой назначение было одно -
прятать плоть, когда наконечники и топоры
враждебны по отношению к мякоти и костям,
а хочется жить и нужно давать отпор
всяким пришлым воинствующим мастям.
И это правило справедливо здесь до сих пор.
Только в ходу сейчас долгометатели  свинца,
мощной взрывчатки и разлетающегося чугуна.
Жизнь непосильную вымаливают у Бога отца
ныне и присно, и во всякие времена.
Я посижу на завалинке, разогретой лучом,
и удалюсь по тропинке к подножию древней горы.
Время, прошедшее здесь защитником и палачом
тоже состарилось и покрылось трещинами коры.

* * *

Вот и Тиберия за деревянным бортом.
Вдруг поманили библейские берега.
Воздух сухой и упругий хватаю ртом.
Дует прилично, и режет волну фрегат.
Футы под килем и стаи рыбёшек Петра.
Редкая птица привет принесёт на крыле.
Фу, ты! Под килем как будто бы воды Днепра!
И Первозванный Андрей на  днепровской скале.
Здесь сам Господь призывал за собой рыбаков.
И, вразумляя, показывал им чудеса.
Я вырываюсь из тяжких и мокрых оков
и по воде иду к пристани четверть часа.

* * *

Старики с избытком веса,
их надменные потомки
сквозь отверстия навеса
ловят солнца лучик тонкий
через сито синих вен
и слои пигментной кожи.
Жаркий ветер, словно фен,
всю растительность скукожил,
и вогнал в сонливость птиц
и худых собак бездомных.
И тоска в глазах бездонных
чуть прикрытых молодиц.

* * *

Я возлёг под смоквой на пригорке
на святой библейский глинозём.
Подорожный опыт терпкий, горький
научает мудрости. Грызём
здесь и локти, и гранит научный,
и базальты, и известняки.
К полдню вид уже довольно скучный.
В русле обезвоженной реки
мнут траву пожухлую ботинки
и подмётки давят саранчу.
А в шатрах прохладных палестинки.
Я пригреть прелестницу хочу!

* * *

Омыл стопы в Индийском океане.
Не ведая, ни инглиш, ни санскрит,
сижу тихохо. Всюду мусульмане
и прочие языцы. Говорит
звезда с звездою, крупные, как блюдце.
Луна с осиной талией висит
меж фиников цветущих. Мать верблюдца.
ища дитятю, нервно голосит
и смотрит, и кивает головою,
и бьёт копытом твёрдые грунты.
А я подпёр ладонью трудовою
небритость щёк и чувствую – кранты
сейчас, как скорпионы, подкрадутся,
когда  подумает мамаша на меня
обрушить вдовий гнев. И нет редутца,
чтоб переждать налёт её огня.
Однако обошлось. Из сумрака и смрада
явился первенец и стал искать сосцы.
Не приняв телом участь конокрада,
чистейшей радости изведал образцы.

* * *

Я гуляю белым днём по рифу
в Красном море в розовых трусах.
Подбираю камешки и рифму.
Птицы, проживая в небесах,
пролетают надо мною клином
(или прочим строем боевым).
Я брожу уставшим исполином
пешим ходом шагом строевым
потому, что непрерывно строю
жизнь свою на суше и в воде.
Я богат израильской сестрою -
потому в напитках и в еде
я не знаю удержу и меры,
утрясённой рыночной ценой.
Килограммы веса, как Химеры,
множатся реакцией цепной.

* * *

Солнце присело в средиземную середину,
оставляя в покое обожжённые им слои.
Ем консервы, роняя в песок сардину.
Умасляю из банки неприглядные рёбра свои.
Море делится с берегом йодистой тиной,
грязной пеной и мусором узких широт.
Я покрыл выраженье лица двухнедельной щетиной,
нецензурною бранью покрыл дистрибьютора шпрот.
Я лежу  на песке на  привычной  потёртой подкладке,
изучаю маршруты и жизнь боевых муравьёв.
Дикий пляж и комфорт неприметной для глаза палатки.
И на рейде кораблик из дальних богатых краёв.

* * *

Орёл, вскормлённый печенью героя,
над головой накручивал круги.
Я в ресторане первое, второе
и третье скушал. Встал  (не стой ноги)
и вышел, чуть шатаясь, на террасу,
и посмотрел в долину между скал.
И плюнул вниз на вьющуюся трассу,
и лысину ладонью приласкал.
Зевнул и примостился на скамейке,
закрыл глаза и томно задремал.
Сновали ящерки, ползли лениво змейки.
Пролётом с полуострова Ямал
летели перелётной стаей утки
и задевали облачность крылом.
Я спал блаженно сладкие минутки.
А сон мой за обеденным столом
нагулян был. И отойдя от дрёмы,
пошёл гулять и встретился с тобой.
Всегда от жизни лучшее берём мы.
Садилось солнце, забивал прибой
на суету сует, а мы гуляли
и наполнялись радостью сердца.
И ангелы пространство окрыляли.
И я пил воду с твоего лица.

* * *

Лежу на мёртвоморском берегу
и покрываюсь белым слоем соли.
Пакетик с барахлишком берегу,
чтоб не остаться обнажённым, сори,
в чужом отечестве в компании камней
вблизи печальной участи Содома.
Застыла Лотка. Помните о ней?
Вошёл в историю, когда ушёл из дома
библейский праведник непогрешимый Лот,
а Лотка оглянулась и застыла.
Иду вперёд, врубив автопилот,
а прошлое свирепствует из тыла.
* * *  
Вблизи у Ближнего Востока
разнообразно пёстрый вид.
Восток разбудит вас во столько,
во сколько сердце вдохновит
воспринимать его обычай,
орнамент, почерк и узор.
И мозг похвастает добычей,
и глаз расширит кругозор,
и память запитает соты,
и опыт нарастит слои.
Не впарит сонному красоты,
а только мерзости свои
Восток лукавый.

 * * *

Расцветает сиреневая сирень,
разгорается красками красный мак.
Я лежу на лужайке  и зрю в корень.
Корень ищет подпочвенные закрома.
Всё в природе топорщится чередом,
всё является зрению в свои времена.
Расцветает – и серой горит Содом.
Жизнь идёт – бесконечна и временна.
Не успеешь с утра натянуть штаны,
а к обеду хорошо уже за пятьдесят.
И стучат, и бродят в висках шатуны.
И усы, и долги, и грехи висят.
Всё устроено наилучшим из Образов.
И о чём жалеть, и за что роптать?
Отопру глаза и начну с азов,
и сойду с креста, аки мудрый тать.

* * *

На Красном море красные девчонки
имеют свою красную цену.
В порядке отдыха, точнее отвлечёнки
и я решил вспахать здесь целину.
Как говорят, какие наши годы.
Все возрасты, покорные любви
гуляют взад вперёд – и сердцу отдых
не светит. Я стрельнул из-под брови
пристрелянным и точным правым глазом
и поразил подружку дня на три.
И в море стало жарко водолазам
от радости, сгорающей внутри.

* * *

Под подошвой древний город Яффо.
Здесь срубил ковчег библейский Ной.
И, конечно, правящий Кайафа
согрешал с женой очередной.
Каменная летопись сражений
сочтена на медленном шагу.
Белый танец головокружений
вытерпеть ещё чуток смогу.
А затем прилягу на брусчатке
рядом с пальмой в мареве теней.
И впитаю кожей отпечатки
всех веков прошедших и ступней.

* * *

В бассейне реки Иордан
купаюсь в открытой купели.
Комар, словно Ирод мне дан,
а средств мы купить не успели.
Бревном проплывающий сом,
меня изучает усами.
Безгрешен, почти невесом,
плыву, задевая трусами,
мальков с выраженьем зрачков,
не знающих лесок и сеток.
На счастье швырнём из барсеток
и шекелей, и пятачков.

* * *

Кактусы, как ёжики в кустах.
На колючках листья и пакеты.
А за ними метрах в пятистах
урожай, уложенный в брикеты
колосистых зерновых культур.
Я на взгляд приплод не различаю.
Скоро мой паломнический тур
подойдёт к концу – и я отчалю,
истоптав подмётки башмаков,
и войду в украинские веси.
Шесть недель, как был я здесь таков.
Всё смотрел, всё пробовал и взвесил,
и прирос к суглинкам и камням,
и пустил в душе ростки и корни.
И открыл я счёт счастливым дням,
а несчастья больше не укор мне.

 * * * 

Я вернулся, как речка, в свои берега
из небесного града в чужбине Святой.
Я задумчивый странник, болтун, ренегат
был заквашен смятением и суетой.
Прикоснулся к святыням далёких времён
и насытил красотами памяти плен.
Диким камнем в пустыне и пальмой клеймён.
От себя  (окаянного) там исцелен.
И восхищен на небо, лечу в облацех
и смотрю, вспоминаю, грущу о былом. 
А Святая земля, как кондитерский цех,
исчезает из вида под правым крылом.

Категория: Конкурсанты 2012 | (11.07.2011)
Просмотров: 846 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Статистика
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0