Понедельник, 10.08.2020, 05:36
Приветствую Вас Гость | RSS

Каталог статей

Главная » Статьи » Конкурсные работы » Конкурсанты 2010

Сергей ШЕЛКОВЫЙ
Сергей ШелкОвый родился в г.Львове. Закончил ХПИ и аспирантуру, доцент Национального технического университета, автор 17 книг стихов и прозы, вышедших в Москве, Киеве, Харькове. Лауреат литературных премий им. Б.Слуцкого (2000), Н. Ушакова (2001), международной премии им. Ю.Долгорукого (2007). Член Союза писателей СССР и Украины (1989) и Международной ассоциации писателей и публицистов (2006). Стихи и проза публиковались на Украине, в России, Белоруссии, Болгарии, Германии, Великобритании, Израиле, Латвии.


Храм под Воронежем

Иверской Матери Божьей 
церковь стоит над прудом. 
Кем я, проезжий, прохожий, 
по бездорожью ведом? 
Путники не доезжают, 
не добредают сюда, 
но голубень отражают 
серые воды пруда. 

Но над крутым косогором, - 
по-над страной ширины, - 
к полновоздушным просторам 
маковки вознесены. 
Словно бы в хвори-заботе 
травы находит зверьё, 
так я в поспешном пролёте 
с трассы увидел её – 

церковь вдали.. И «восьмёрку» 
поворотил по буграм, 
и отыскал на пригорке 
белый, средь зелени, храм. 
К тёплым суглинкам уклонов 
лепится троица ив. 
Тих, словно инок Платонов, 
светится белый налив. 

И над пустым котлованом – 
ныне лишь хлопоты кур, 
там, где за бурым бурьяном 
рай багрянел - Чевенгур... 
Сонно июльское лоно. 
От буерака взойду 
к церкви лебяжьей, исконно 
моющей крылья в пруду. 

И у сосновых дверей я 
в Иверские образа 
гляну – и встречу Андрея 
скорбно-земные глаза. 
Тихо. Лишь вечный ребёнок – 
кроткого гения бронь… 
Бродят, поодаль иконок, 
рыжий, с репьями, телёнок, 
серый, в антоновках, конь. 


Киев

Питер мечен костями, Москва - разливанною кровью,
а в Софийской свече оплывает расплавленный воск.
Даже если уснёшь, подлетает тоска к изголовью
и заточенным клювом голодным впивается в мозг.
Питер - в чаде болот, над Москвою - гульба да сивуха,
а по нищему граду когда-то великих князей
неспроста протащила клюку да котомку старуха
и прошамкала рваною пастью: "Чекайте вестей..."

Это был белостенный, судьбою возвышенный, город,
где над зеленью круч золотились шеломы ворот.
А сегодня змея лихоимства скользнула за ворот -
и никто в нём не чист, и по правде никто не живёт.
Если б мог я не знать, не любить... Не приклеиться кровью
к приснопевчим твоим временам, письменам, именам,
я б не видел в упор проглотившего совесть сословья,
и очей бы не ел мне базарный твой, шкурный, бедлам...

Снова сердце мне рвёт едкий запах библейской полыни,
известковые лики тобой не спасённых детей...
О, как зря Иоаннову слову не внемлешь доныне! -
Ибо в нём для тебя откровенье: "Чекайте вестей..."
Если можешь, очнись у черты небывалого мора. -
Снова Бог твой утоплен тобой в почерневшем Днепре.
Покаяния нет. Хруст и рыканье волчьего жора.
И хрипит вороньё на кресте о батыйском костре...



На Красную горку 

Вот и угол больницы, где бледно-весенней улыбкой 
попрощался со мною Иван мой, предчувствуя смерть. 
Та апрельская боль возвращается смутою зыбкой. 
Но не лучше побег от неё – карусель, круговерть. 
Вот и стены тюрьмы, где Василия били кастетом, 
как за тысячу вёрст, на Лубянке, костили Петра… 
На Холодной горе освежили салатовым цветом 
бок тюряги весенней. И солнце сияет с утра. 
Сватья-баба-судьба, как верна твоя злая натаска! 
Снова в дуре-копилке хохочет над старостью медь. 

Стал я сивым и яркому колеру верю с опаской. 
Отчего ж до сих пор не устал поутру молодеть? 
Что же держит нас здесь – на просторе, мазутном и плоском? 
Ты ли, ветер-свежак неиспорченных вешних времён? 
Не бурлацкий же стон, не уста же, залитые воском, 
не борца же за светлое завтра в зенице патрон? 
"И не стану я клясть косоротое хищное время" – 
говорил я вчера и сегодня скажу наперёд. 
Улыбнётся Иван не простой, золотой, теореме: 
жизнь и хвори минуют, а Пасха все долги вернёт...


* * *

Булыжная глушь – тупиков катакомбы, 
проулков тряпьё – заскорузлость извилин. 
Реклам допотопных квадраты и ромбы, 
лупатых часов металлический филин… 
Всё это – тот город, где странно и смутно 
сновала твоя угловатая юность, 
любить не умея, взрослея подспудно, 
в батрацкой одежде бездомно сутулясь… 

Но миру ненужные – небом любимы. 
С апрелем душа неизменно светлела. 
Как пряны весною фабричные дымы, 
как звонки стрижей быстротелые стрелы! 
Опять лиловела столетняя копоть, 
то яблоком пахло, то влагой фиалки. 
И новой листвы целомудренный коготь 
светил потаённей, нежнее весталки. 

И в воздухе веяло – вольно, раскольно. 
Дышалось так смело и разом тревожно, 
что двух разорённых церквей колокольни 
над городом плоским парили безбожно. 
И в думы крылатое что-то входило. 
И залит был город,- без края, без меры, - 
бурливым ли хмелем апреля-кутилы? 
Живой ли водой нескончаемой веры?.. 

* * * 

А ситный и бревенчатый Тамбов, 
державинский и нежно-недержавный, 
мне стал ценою в семь иных томов 
и в семь стихов сердечной рифмы плавной. 
Туда забрел я в лютом феврале 
и завязал ондатровые уши 
своей ушанки, ибо день мелькнувший 
сменила ночь на ледяной игле. 
И я бродил там в полночь по снегам – 
по колко-ломким, вороным и белым. 
Патруль румяный с волкодавом смелым – 
вот весь народ, что встретился мне там 
на улицах. Студеная страна 
меня с немой угрозой окружала, 
но я той ночи ножевое жало 
смягчил глотком пшеничного вина 
в гостинице, где беженцы, лишенцы, 
шалавы, погорельцы, окруженцы 
бродили меж ободранных колонн. 

Какой-то вечный погребальный звон, 
какой-то запах гибели, эссенций 
заполнил все четыре этажа, 
ступеней винт с почившим в бозе лифтом. 
Чечены оттопырившимся клифтом 
мелькнули, не по-здешнему жужжа... 
Но сон тот русский – водкой я запил 
и вышел на трезвейший зимний воздух 
в огромном просветленье. Редкий роздых 
в моем самосознании царил. 
И в трех шагах от скопища грехов, 
по кручам Цны-реки заледенелой, 
белела плоть церковных теремов, 
беременная верой неумелой. 
И были звезды слезно хороши 
над храмом Богородицы Казанской. 
Мы – волчьей крови, брат тамбовский, брянский... 
Но в эту ночь, душа, нежней дыши! 
 
* * * 
Между пламенем жёлтым и белым морозом 
возникает бубенчатый зов Рождества, 
между слабым ответом и вечным вопросом 
быть не может и нет никакого родства. 
Но и то хорошо, что морозно и снежно 
в некрещённой и тысячезвездной ночи. 
Пахнет хлев молоком, и колышется нежно 
то ли имя души, то ли пламя свечи. 

А когда пеленает Мария младенца, 
очи добрых животных лелеют вертеп, 
и ягнёнок, ложась, подгибает коленца, 
и вдыхает ноздрями соломенный хлеб. 
Зазвенит бубенец, колокольчик на шее, 
а Иосиф ладонью потреплет руно, 
чтобы агнец тучнел, завитками белея, 
ибо взыщет горячего мяса вино. 

Но ни лунам, ни глинам назад не вернуться – 
ночь Святая сбылась, и все прежнее – сон, 
и назавтра во всём Вифлееме проснутся 
чада, камни, смоковницы новых времён. 
Между жизнью короткой и правдою долгой 
прохудилось до дыр одеяло родства. 
Нитка рвётся, и палец изранен иголкой... 
Но студёная ночь дышит хвоею и колко, 
но трепещет в пещере огонь Рождества. 


* * * 
Что есть судьба? Что есть душа? – от века 
бездонный взор тревожных этих слов 
лишает сна и мира человека, 
и хлеб себе добывшего, и кров... 
Опять в степи моей густеет вечер, 
гнездовья птиц стихают в гуще трав. 
Куманский камень-идол, мёртв и вечен, 
темнеет, в плечи голову вобрав. 

Звезда дрожит, чуть слышно корни дышат, 
и ржой веков горчит полынный сок. 
Размах небес Писаньем млечным вышит - 
о том, что мир и проклят, и высок... 
И здесь, среди немеренного края, 
его волшбой полночною дыша, 
я лишь одно неодолимо знаю - 
что вправду есть судьба и есть душа! 

Категория: Конкурсанты 2010 | (08.07.2010)
Просмотров: 1629 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Статистика
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0