Суббота, 19.09.2020, 03:01
Приветствую Вас Гость | RSS

Каталог статей

Главная » Статьи » Жюри » Жюри - Материалы

Юрий ЛОЩИЦ: Ванночка
Сегодня уже ни у кого не допрошусь, когдаёвсё же это событие произошло: в каком именно году и в какое время года? 

Поскольку крестили меня не в церкви, а в обычной сельской хате, могу догадаться: шла война, мы уже находились в немецком тылу. Но Фёдоровская церковь на ту пору ещё не была заново освящена и открыта.

От облика того дня, много позже подкреплённого немногочисленными, но важными дополнениями мамы, уцелело в памяти несколько разрозненных подробностей. И всё же они, надеюсь, помогут мне отличить и обозначить его как событие не просто единое, цельное, но единственное на всю жизнь – до самых сих минут, когда пишу о нём.

Тихое пасмурное небо над селом, сырая тучность приусадебного вспаханного клина, – на нём у нас обычно высевалась рожь или пшеница, – мы с бабушкой Дарьей, спешащие по тропе вдоль этого клина к чьей-то хате, что стоит почти напротив нашей, но ниже по склону балки… Таковы приметы, позволяющие мне считать: пора была осенняя. 
Значит, ещё 1941-й? Фронт отошёл на восток, и на селе власть немецкая сменилась властью румынской. Пусть и союзники Гитлеру, а всё ж румыны – православные. Не потому ли и священник объявился, ходит по домам, крестит.

Впрочем, настаивать на осени 41-го не возьмусь. Дело вполне могло быть и ранней весной следующего года, когда мне уже шёл четвёртый год? А, может, и осенью 42-го?.. 
Но последний срок, пожалуй, слишком поздний. Скорей всего, священник в село пришёл, совсем недолго промешкав после отката военных громов в глубь страны. Не в правилах воина Христова было бы волынить с исполнением самых насущных таинств, треб. Здешний крестьянский люд, ошеломлённый, как и повсюду, молниеносностью чрезвычайных перемен, особо нуждался в духовном окормлении. Да и сам иерей, до возобновления храмовых служб, мог всё же рассчитывать на хлеб свой насущный, пусть и в виде скупых подаяний, от случая к случаю.

Бабушка, догадываюсь, тоже никак не хотела медлить с моим крещением. Село большое, а все друг друга знают. Мало ли кто может проговориться властям: у Грабовенок сын – красноармеец, младшая дочь медсестрой ушла с красными, у старшей муж тоже в Красной армии, а средняя – учительница, комсомолка, и муж её, второй их зять – тоже, обратите внимание, красноармеец, за полгода до войны приезжал сюда в отпуск…

Пытаюсь представить себе сильнейшие тревоги и внутренние борения, которые вселились в душу бабушки накануне стремительного отступления наших войск. Мама – уже в пожилые свои годы – рассказала мне однажды: за несколько дней до прихода немцев, она, запыхавшаяся, прибежала из Фёдоровской школы и с порога, со слезами отчаяния, выпалила родителям: школьное начальство даёт ей возможность срочно эвакуироваться вместе с сыном, нужно сейчас же собираться… Дедушка что-то невнятное раз-другой хмыкнул, видимо, примеряя про себя, какой всё же дать наиболее благоразумный отцовский совет. Но бабушка Даша и минуты не промешкала. В её холодном кратком определении вдруг проступила суровость древней, как мир, охранительницы домашнего очага: «Ты, Тамара, як хочешь, а його? – и она пригребла меня к своему животу. – Його я тоби не виддам!» 

И юная моя мама тотчас сникла. Потому что поняла: да, не отдаст. Может быть, только такой приговор своему намерению она и чаяла услышать от матери? Потому что он означал: она и сама ни в какую-такую эвакуацию не отправится. Что там, за этим жестяным, заманчиво-зловещим «эвакуация»?.. Бегство, пыль, нищенские узлы на телегах, эпидемии… Куда, в какие ещё спасительные кущи, на какой срок? Что за смысл от одного лиха другого лиха искать? Да и как это она – сама, без сына – возьмёт и побежит?! 
Но и бабушке, так властно распорядившейся судьбой дочери и внука, отступать было теперь некуда. Каждый день, каждую неделю, каждый длящийся медленным чередом месяц ей нужно было снова и снова доказывать правоту своего решения. И когда она услышала однажды, что в округе объявился священник, ходит по хатам, крестит, исповедует, причащает, – ей, думаю, ничьи подсказки уже не потребовались. Когда ж, если не теперь крестить внука. Не нагрянь война, разве эти родители-комсомольцы дали бы его окрестить? А, помоги Боже, погонят немцев и румын назад – что тогда? Тогда тем более не дадут! И вырастет дитя нехристем. Грех, великий грех падёт на неё, нерадивую рабу Божию Дарью.

Не проучившаяся, в отличие от мужа, и года в церковно-приходской школе, она, однако, знала наизусть, что именно понадобится от неё в день совершения таинства, чтобы не оплошать перед неизвестным священником. Нужно приготовить крестильную рубашку до пят. Нужен крестик, на цепочке или на гайтане. 

Рубашку быстро из простынки скроила, сшила, прогладила. Крестик, маленький, золотой, у неё уже был для меня припасен. И цепочка, пусть и медная, лежит горкой в узелке. 
Односельчанки попросили её принести заранее и ванночку, которая должна послужить вместо церковной купели. Ведь собираются крестить ещё нескольких детей, кто поближе к нашему краю села живёт, а ванночки подходящей ни у кого нет. Вот и вспомнили соседки: у Грабовенок почти новая ванночка – для внука куплена, как народился. Пусть её и принесёт тётя Даша. 
Это всё приготовлено, но как быть с крёстным отцом, с крёстной матерью? Бабушка загодя поговорила со старшей дочерью. Лиза разве откажет? Крёстным же вызвался стать, а, значит, прибыть к назначенному дню мой дядя, Николай Лощиц, старший брат отцов, хоть он и живёт на железнодорожной станции, в двенадцати километрах от Фёдоровки. Вот и хорошо – восприемники внука – его же дядя и тётя. Ну, а присутствие родной матери и по канону не обязательно. Объявись она, так священник, если окажется строг, ещё и отчитает юную учительницу: сама ты, значит, крещёная, а почему же душу младенца по сей день, покуда гром страшный не грянул, оставляла в пустыне безверия?

… Через несколько минут мы с бабушкой его увидим. Какой он из себя, этот человек, которого одни зовут попом, другие – священником или батюшкой? Что он скажет нам? И что это всё-таки – окрестить? 

Я ведь иногда вижу, как бабушка крестится, стоя в углу нашей хаты перед иконами. Вижу этот сопровождаемый тихим шёпотом и поклоном крупный, мерный мах её правой руки ото лба к поясу, и сразу же от правого к левому плечу. Вижу изредка и дедушкины меленькие, как бы наспех, крестики. Крестится ли мама, я не знаю, потому что не видел ни разу. А когда сам, подражая бабушке, пытаюсь правой рукой неловко елозить по лицу сверху вниз и от плеча к плечу, она косится укоризненно и говорит со вздохом: 

– Почекай трохи.
Может, сейчас, сегодня и станет мне ясно, почему она велит мне подождать немного, не делать до срока так, как делает сама? 
А пока мы идём с нею к хате, в которой я никогда ещё не был, но которая всегда так хорошо видна, когда стоишь на нашем домашнем пороге. Или когда смотришь на село из наших южных окон.
Она – внизу, в долине, она к нам обращена глухою своей, белой с синими углами стеной. Значит, в ней и произойдёт это, о чём бабушка меня предупредила самым, похоже, взволнованным, при всегдашней её сдержанности, образом, отчего и я теперь волнуюсь, поспевая рядом с ней по тропе вдоль чёрной пахоты. Не благодаря ли этому волнению и серенький день уцелевает в сознании – со своим задумавшимся о чём-то небом?

Уже внутри хаты наплывает на нас со всех сторон множество лиц человеческих, – взрослые, дети. Но не различаю, кто где, голова идёт кругом. Посреди всех отчётливо различаю лишь одного – в чёрном до пят одеянии. И сам он – чернобровый, черноусый, с чёрной, густой, не виденной никогда ни у кого бородой, с чёрным загривком за плечами… Весь почти чёрный. Только на чёрной груди – большое что-то светится, бело-матовое, на крупной, тоже светящейся, цепи… Не знаю, что это – у него на цепи. Но красивое такое, многоугольное, хочется потрогать рукой. Да разве дотронусь? Боязно. А потом он снимет с себя это светящееся, окунёт в воду, раз и другой, и ещё раз. Всплескивает вода в нашей, – узнаю её и немного успокаиваюсь, – ванночке. На её закруглённую спинку крепкими пальцами прилепляет он три восковых свечи. Вот они уже вспыхнули, и все глаза, все лица вокруг, и его лицо и руки тоже, будто смягчились, потеплели. Как и все, смотрю на него неотрывно. Никогда ещё в малой своей жизни не встречал ведь я человека, так спокойно подчиняющего присутствующих власти своих тихих слов и движений. 

Никогда и не встречу его больше. 
Зато, пусть не с ним, но с такими, как он, буду встречаться многократно. В разные десятилетия буду знакомиться со священниками, непохожими друг на друга по возрасту и облику, по духовному опыту, – в час крестин, иногда в церквях, но чаще у кого-то на дому. Буду постепенно узнавать в подробностях, в мерном его последовании весь православный чин таинства крещения, удивительный в своей первобытной простоте и мудрости.
 Но к облику того дня – к событию собственного крещения – мне здесь добавить, как ни жаль, уже нечего. Потому что, сколько ни напрягаю память, не различить, не подобрать в горсть уже ни капли из той утекшей воды крещальной. И зачем же стану внушать, воображать здесь самому себе и тому, кто это читает, живописание таинства, взятое в долг из впечатлений уже взрослой своей жизни?

Наверное, в наступивший тогда час слишком переполнен был я переживаниями, чтобы они уцелели в памяти неприкосновенно, сполна. А, с другой стороны, слишком сильно, спустя всего несколько лет, обрывочная эта память была запечатана доверительными просьбами материнскими: не говорить о своём крещении ничего никому. А насмешливые высказывания моих первых же школьных наставниц в адрес разных там попов и безграмотных тёмных старушек? Разве не впитывались они безоговорочно мной и моими сверстниками наравне с истинами азбучного строя, арифметических правил сложения, вычитания?..
И всё же остаётся при мне от того дня один свидетель искренний, свидетель непреложный – бабушкин золотой нательный крестик. Почти четверть века спустя после своих крестин освободил я его из заветного тряпичного узелка, вручённого по какому-то случаю мамой, и стал носить на груди, чтобы уже никогда не снимать. 

И ещё свидетельница есть одна. По старинному церковному правилу сосуд, в котором крестят людей, в хозяйственных нуждах использовать запрещено. Как запрещено и воду освящённую выливать, куда ни попадя. Ну, под цветы комнатные можно, под деревья плодовые можно… Не знаю, напомнил ли священник, крестивший тогда нескольких сельских детишек, эти правила присутствующим взрослым. Может, и не стал напоминать, потому что каждый день видел вокруг себя скудость крестьянского житья, обложенного со всех сторон запретами то предвоенной, то военной поры.

Как бы то ни было, ванночка моя – в тот ли самый день или немного позже – вернулась в наше жильё. И в ней, наверняка, продолжали меня купать. А потом, уже после войны, купали в ней поочерёдно моего скончавшегося во младенчестве братца, затем и сестру. А стирки разных там пелёнок, распашонок, рубашек да и взрослого белья? Как и по этой неотложной надобности обойтись было без неё? И ванночка кочевала с нами по стране, – на телегах, в поездах, на машинах, и не порожней, конечно, а нагруженной, – когда тем же бельём, когда съестными припасами. Терпеливо и выносливо продолжала службу незаменимой в быту вещи.
И по сей день висит где-то в родительской дачной подсобке, уже ни на что не пригодная, праздная от бесконечной череды забот и попечений.
Категория: Жюри - Материалы | (29.06.2010)
Просмотров: 548 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Категории раздела
Поиск
Статистика
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0