Вторник, 04.08.2020, 11:32
Приветствую Вас Гость | RSS

Каталог статей

Главная » Статьи » Жюри » Жюри - Материалы

Николай Врангель: высокие минуты
Было три брата… Почти как в сказке. Три брата Врангель – символ исторический России… Но к этой мысли мы ещё вернёмся.

В 2010 году мы вспоминаем выдающегося искусствоведа, охранителя и историка русской культуры барона Николая Николаевича Врангель (1880-1915). 15 июня – 130 лет со дня его рождения. 28 июня – 95 лет со дня смерти.

Почти весь ХХ век его имя оставалось в буквальном запрете, накрытое тенью бурки старшего брата, командующего Русской Армией в Крыму – генерала Петра Николаевича Врангеля. В последние годы интерес к личности и творчеству Николая Николаевича заметно вырос. В 2004 году на кладбище Александро-Невской лавры Петербурга был установлен крест над его символической могилой; с 2008 года там, в день памяти барона, 28 июня, проводится культурная акция «Венок Врангелю».

1. Головковка

Все биографии Николая Врангеля указывают: «Родился в имении Головковка Чигиринского уезда Киевской губернии». Это обстоятельство, кажется, никем ещё не прояснено. Действительно, детство Николай провёл в Ростове-на-Дону; юность – в Петербурге. Закономерен вопрос: чьё имение, что за Головковка?..

Село Головковка (на Украине пишется, как и произносится, «Головкивка», теперь это Черкасская область) расположено в местности живописной, холмистой, среди округлых полей и глубоких сырых балок, леса в которых часто дремучи и непролазны, а родники – хрустальны. Общее название местности – известный Холодный яр. С 1839 года Головковка принадлежала промышленнику и учёному, прослывшему чудаком-миллионером, Ивану Ивановичу Фундуклею (1804-1880), который много лет, с 35-летнего возраста, являлся киевским губернатором. 

Станция Фундуклеевка – в его честь. В отдалённом родстве Фундуклей состоял с князьями Голицыными, которым здесь, километрах в ста от Головковки, принадлежало имение Казацкое, полученное когда-то в наследство от светлейшего князя Потёмкина. В неблагоприятную для Голицыных пору, в 1829 году, Фундуклей, будучи ещё молодым человеком, выкупил Казацкое; Голицыны, разумеется, остались в нём жить. Детей у Ивана Ивановича не было. Двух княжон Голицыных, внучатых племянниц, – Анну Григорьевну (1848-1952) и Варвару Григорьевну (последняя и родилась в Казацком, 1851-1908), в свой час он назвал своими наследницами. В 18 лет Анна Григорьевна вышла замуж за генерала Николая Александровича Краснокутского (1819–1891), атамана войска Донского. В права законной хозяйки вступила она через два года после смерти Фундуклея, в 1882 году, но хозяйствовала в Головковке, похоже, и многие предыдущие годы. Младшая сестра, Варвара Григорьевна в 1872 году стала женой барона Георгия Егоровича Врангеля (1842–1901). У Георгия Егоровича было три брата и три сестры. Младший – Николай Егорович (1847-1923), известен нам как автор книги «Воспоминания: от крепостного права до большевиков» и как отец двух сыновей… Он был крупным финансистом, другом министра финансов С. Витте, входившего в сферу влияния Ротшильдов…

На изломах русской истории многое как-то по особому напряжено и обобщающие символично. Его сыновья, генерал и культуролог, Пётр Николаевич и Николай Николаевич, так непохожие друг на друга, могут быть вполне увидены нами как фигуры, олицетворяющие собой две созидательные силы, некогда принёсшие славу империи, а на последнем изломе вставшие на её защиту. Воин старше художника. Ненамного, на два года. Девиз рода «Сломишь, но не согнешь» (Frangas, non flectes) ими, несомненно, не унижен. До последнего предела, уже в полном хаосе, они пытались удержать то, что было разорвано взрывом революций и войн.
Но мы слишком заглянули вперёд.

Несложно представить: роскошное лето, лёгкие коляски, вертятся колёса по вьющейся просёлочной дороге; вокруг зелёные поля; дамы в широких шляпах и под белыми зонтиками, в руках у одной букет васильков и ромашек; едут в гости к родне; в Головковке, на храме Иоанна Богослова ударили в колокола, их встречают… Будущий генерал ещё совсем малыш, ему два года, все восхищаются мамой, Марией Дмитриевной, ей 24 года. И вдруг – переполох… А потом он слышит ласковое: поздравляем, Пётр Николаевич, у вас брат родился…

2. Русский музей

Это необыкновенно. Двадцатилетний недавний провинциал, не имея университетского образования, собственно самоучка, не опробовав даже своего литературного пера, взялся в столице Российской империи за организацию выставки «Русская портретная живопись за 150 лет (1700-1850)». Замысел – стратегического масштаба. И он был реализован. Через два года Врангель выпустил двухтомный каталог с научными комментариями «Русский Музей Императора Александра III. Живопись и скульптура». «Уже в этом издании, - пишет современный исследователь, - определился индивидуальный стиль Н.Врангеля. Он скрупулезно описывал произведения, коллекции, выставки (количество сносок в некоторых статьях превышает две сотни). Такой подход должен был повлиять на жизнь автора, заполнив её напряженным, самоотверженным трудом в архивах, библиотеках, личных фондах Петербурга и Москвы, пристальным изучением подлинников в музеях, частных коллекциях России и Европы».

Выставка «Русская портретная живопись» 1902 года напомнила обществу о «старых» живописцах, в том числе о хорошо подзабытых к тому времени великих – Д.Г. Левицком, В.Л. Боровиковском, О.А. Кипренском. Выставка стала толчком для активизации интереса к русской живописи минувших царствований. Выразилось это в том, что через три года С.П. Дягилев (при энергичном участии Врангеля) устроил громкую выставку портретов в Таврическом дворце… О эрудиции Врангеля есть любопытное свидетельство коллеги: «Я помню, что одно лицо купило в Лондоне за значительную сумму портрет Петра I, якобы писанный с натуры во время его пребывания за границей. Когда портрет прибыл (в Эрмитаж. – О.С.), многие собрались его посмотреть, все восторгались, и последним пришел Н.Н.Врангель; едва взглянув на портрет, он сказал: "Копия, оригинал в Гатчине". Все были поражены…» С.К. Маковский, издатель «Аполлон», «Старых годов», «Русской иконы» поименовал его как-то «Нашим общим энциклопедическим словарем». Статьи Врангеля по истории русской культуры разбросаны по журналам той поры. Но и собраны в книгу: «Венок мёртвым»

Уместно ли здесь дать образчик стиля и художественности мысли барона? Да вот хотя бы из начала статьи ««Императрица Елисавета и искусство её времени»: «Cлыхали ли вы, что полевые цветы изменяют свою окраску соответственно с окружающей их природой? Если в поле, где цветут красные гвоздики, поселится синий колокольчик, то начинает он цвести по-новому — несет он белые цветы. И если тот же цветок будет произрастать по соседству с желтыми цветами, то синие колокольчики начинают распускаться обильнее, вытесняя белый цвет. Эта гармония, этот великий закон природы применим одинаково и к людям…»

В десятые годы, перед войной, когда впереди уже ощущалось урчание бездны, он организовывал, как бы выносил на ладонях к свету любопытнейшие художественные выставки: «Венецианов в частных собраниях», «Кипренский в частных собраниях», «Сто лет французской живописи», «Ломоносов и Елизаветинское время», «Наследие великой княгини Марии Николаевны», «Памяти Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского»... Он составлял каталоги и путеводители. Его энергия и работоспособность заражали… Фигурой он был колоритной. Искусствовед и художник князь Георгий Лукомский оставил нам словесный набросок: «статный, с горящими, темными глазами, увлеченный всем, что есть красивого, обладающий поразительной эрудицией и памятью…» Врангель принадлежал к группе, которая со стороны виделась так: «Веселые, элегантные, высокого роста, носившие монокли». Образ барона хранят стихи, дневники и письма Гумилёва, Георгия Иванова, Блока, Добужинского, Грабаря, Ремизова, Волошина… С последним связано то, что Врангель стал жертвой изящной волошинской мистификации, поверил в реальность и предпринял энергичные меры к поиску Черубины де Габриак...

Все, или почти все, говоря сегодня о блистательном Врангеле, всеобщем любимце, остроумце, эрудите, но и цинике, говорят и о скандалах, в центре которых он оказывался и которые, кажется, сам, в духе времени, провоцировал. Здесь мы больше не будем останавливаться на декадентских забавах и игрищах Серебряного века: ветром осыпало. Искривлённое до уродств пространство видится теперь почти фантастическим, как бы в струях шевелящегося горячего воздуха. Шевеление это вот-вот будет пронизано языками пламени…

Что осталось? В несгораемом, уцелевшем в пламени серебряном остатке: серия статей «Искусство помещичьей России», труды: «Миниатюры Императорского Эрмитажа», «Борисов-Мусатов», «История скульптуры»… Несомненно, в этом же «сухом остатке» его работа в Обществе защиты памятников искусства и старины, его выставки, каталоги… Это даже и при том, что какой-то его каталог, изданный во Франции, послужил при большевиках «делу» систематизации деятельности мародёров по вывозу наших культурных ценностей. К серебряному остатку непременно причислим и его военные дневники, которые запечатлели состояние погружения в надвигающийся хаос. Дневник свой он озаглавил не без патетики: «Дни скорби».

3. Дни скорби

Если братья Врангель увиделись здесь как фигуры символические, олицетворяющие собой русскую цивилизацию на изломе, то была бы картина не полна, если б не было третьего брата... Третья созидающая сила (она и первая!) – святость. Сравнение почти не корректно, но: без Сергия Радонежского невозможны в нашей истории Дмитрий Донской и Андрей Рублёв.
На изломе, в искажённом уже безбожием пространстве, случилось так. Всеволод, их младший брат родился в 1884-м. Однажды во время прогулки перед семейством возник местный юродивый, посмотрел на Всеволода, погладил по головке, произнёс для матери: «Не нудь его, не неволь, проживет только девять лет». Юродивого они увидели в следующий раз в марте 1895 года, у могилы Всеволода. Святость отступала от Руси.

Для своего дневника Николай Николаевич взял эпиграфом лермонтовский стих: «И в небесах я вижу Бога!». Первая запись – в день объявления Высочайшего Манифеста о войне, 20 июля 1914 года. В строчках надрыв, но и пророчество: «Сегодня первый день новой эры в истории всего человечества, такой страшный и необычайный день, что просто дух захватывает от того, что Великая Судьба скажет в книге жизни... Мне думается, что грядущая Война, в которой все Великие Державы примут участие — разрешение вековечного вопроса о борьбе двух начал: божеского и человеческого. Первое начало — это дух творчества, нравственного подъема…» В те дни страна переживала давно испытываемое чувство массового патриотизма: «Невозможно описать волнение и энтузиазм, охватившие Петербург после объявления войны. Такого возбуждения, восторга и спокойной покорности воле Судьбы я никогда не видел. Только в такие высокие минуты…»

Его идея издавать для солдат газету «Война и мир», к сотрудничеству в которой он планировал «привлечь лиц наиболее известных своей литературной деятельностью в патриотическом духе», не увенчалась успехом. Жаль. «Немая война», как охарактеризовал её Врангель, такой и осталась. Издание могло бы стать хорошим оружием в свете надвигающихся внутренних событий.

Он метался, ища применение своим недюжинным силам. Но вот (а жить ему оставалось уже меньше года) 12 августа: «Наконец-то устроился в Красный Крест в распоряжение главноуполномоченного Северного района. Дела пока немного, но ожидается усиленная работа, когда начнётся прилив раненых в Петербург…» Всю гнойную и кровавую изнанку войны он увидит, став уполномоченным санитарного поезда Великой Княжны Ольги Николаевны. «Мне думается, - пишет он, - что это только преддверие того ада, в который скоро превратится весь мир… Затаив дыхание, глядишь на это Великое и чудовищное событие и не можешь объять его непомерного значения и высокой тайны. Господи, воля Твоя!»
Наконец-то!
Умер он от болезни, порождённой войной, от той, что сейчас называется гепатитом. Военная смерть. 
Минувшие месяцы были тяжелы. На фронтах убиты многие знакомые. В 1915-м умерли его близкие родственники, дядя и тётя – сестра и брат отца. Так деревья к морозам роняют листья. Через несколько лет в России вообще не останется Врангелей. А было несколько десятков самостоятельных родов…

+++

Его имя, некогда закрытое именем брата, обрело в последние годы живую трёхмерность; сверкание монокля барона Николая Врангеля различимо и в круге лиц Серебряного века, и в бешеном кольце войны. 





Категория: Жюри - Материалы | (30.06.2010)
Просмотров: 975 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Категории раздела
Поиск
Статистика
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0